Людмила петрановская. почему дети учатся (и почему

Не бояться плача младенца, это его способ выжить

С точки зрения биологии, человеческие детеныши — самые неприспособленные к жизни существа. В отличие от большинства животных, дети не смогут выжить без заботы взрослого

Если вдруг взрослого рядом не оказывается, его нужно позвать, чтобы привлечь внимание. 

Не надо воспитывать новорожденного, пытаться отучать его от рук и приучать засыпать в одиночестве. Носить младенца на руках — это естественный процесс «донашивания».

Природа предусмотрела и другой механизм выживания — детскую улыбку, хватательный рефлекс и милую внешность. Взрослые умиляются младенцу, и между ними возникает привязанность, которая служит основой дальнейших отношений.

Нужно ли помогать ребенку с уроками?

Мы, взрослые, сами создаем условия, в которых ребенок не хочет самостоятельно учиться. Учителя пишут домашние задания в родительский чат, не пытаясь ничего донести до детей. Во многих семьях родители полностью взяли на себя ответственность за обучение детей

Мы даем детям понять, что учимся в школе мы, что нам важно, чтобы уроки были хорошо сделаны

Размышляя над тем, стоит нам делать уроки с детьми или нет, важно честно ответить себе на вопрос: для чего делать уроки с ребенком? Если ответ — чтобы уроки были хорошо сделаны, то мы учимся за него. Ребенок для нас — только средство и инструмент достижения нашей цели.  Если мы действительно хотим помочь ребенку, мы должны сфокусироваться не на оценках или красиво написанных буквах, а на потребностях конкретного ребенка в настоящий момент: кому-то надо лишний раз напомнить, с кем-то посидеть рядом, потому что ему грустно одному, кому-то надо медленно объяснить новую тему, потому что он отвлекался в классе, а кому-то просто не мешать

Какую роль играют свидетели травли и что руководит их поведением

Основные мишени работы с травлей — свидетели и агрессоры. Нужно проговаривать: то, что происходит, это насилие и неприемлемо. И дальше говорить об этом как о болезни группы: это не у Пети проблема, а у целого класса. Иногда достаточно назвать вещи своими именами — особенно, если дети уважают учителя. Например, дети отняли у кого-то шапку и перекидываются ей. Вы спрашиваете: «Что происходит?». Они отвечают: «Мы играем». Вы говорите: «Это не игра. Когда люди играют, то всем весело. А как ты думаешь, Пете было весело, когда вы кидали его шапку?».

Моя коллега рассказывала историю об учительнице, которая потратила пять минут, чтобы решить проблему зарождающегося буллинга. В класс пришел полный мальчик, его начали обзывать. Учительница — сама дама в теле. Она встала и сказала: «Дети, вы правда хотите обсудить проблему лишнего веса?». И все шутки прекратились.


Кадр из фильма «Класс»

Большинство детей понимают: то, что происходит, плохо. Но ребенок думает: если не буду участвовать в травле, то есть шанс, что сам попаду на место жертвы; поэтому в моих интересах делать так, чтобы место было занято. Это решение принимается неосознанно.

Жертва при этом часто уверена, что все хотят, чтобы ее не было. Отсюда суицидальные попытки. Хотя на самом деле все хотят, чтобы жертва была и никуда не делась с этого места.

«Почему у вас ребёнок живой?»

– Советский человек передавал эту установку дальше в общении?

– Естественно, передавал. Если среди нечувствующих заводился вдруг кто-то чувствующий, то он воспринимался окружающими как вызов, как страшное напоминание о том, чего они все лишены. И его мгновенно начинали травить, чтобы он не смел быть живым.

Например, пресловутая любимая претензия учителей начальных классов: «Почему у вас ребёнок не ходил в детский сад?» – она на самом деле именно про это: «Почему у вас ребёнок не притравленный, не примороженный, без скафандра? Почему плачет, когда расстраивается, смеётся, когда ему весело, спрашивает, когда интересно?»

Дело даже не в том, что реагировать можно только по команде. Просто учителя в нашей школе сами переносят столько унизительного и так научаются отрезать чувства, что живой ребёнок их бесит.

Это как человеку в футляре, у которого футляр уже прирос к коже, показать тёплого и голого – это же безобразие! Такой ребёнок просто ходит перед учителем и напоминает ему обо всём, чего тот сам лишён. По сути, это ненависть неправильно умерщвлённого к живому. Это напоминание об огромной боли, которую человек вытеснил и не хочет о ней думать.

В общении это чувство проявляется в виде непереносимости чьей-либо уязвимости, в виде ненависти к любой инаковости. Массовое убеждение таково: ты должен либо изображать эмоции ритуальным образом, либо вообще их не иметь.

Людмила Петрановская

Возраст: 45 лет.
Образование: Ташкентский университет, филологический факультет, Институт психоанализа, психологическое консультирование, Институт семейной и групповой психотерапии, психодрама.
Работа: семейный психолог, специалист по семейному устройству детей-сирот.

Регалии и звания: член Ассоциации специалистов семейного устройства «Семья для ребенка», лауреат Премии Президента Российской Федерации в области образования, автор книг «В класс пришел приемный ребенок», «Как ты себя ведешь, 10 шагов по изменению трудного поведения», «Трудный возраст», «Что делать, если…».

Людмила Петрановская: биография

Родилась 20 апреля 1967 года в Узбекистане. По первому образованию филолог, психологическое образование получила в Институте психоанализа, специализируется на семейном консультировании и психодраме. В 2002 году ей присуждают премию Президента РФ в сфере образования. В 2012 году Людмила Петрановская создает институт развития семейного устройства для детей-сирот. Институт является общественной организацией, цель которой – подготовка специалистов в этой сфере

Для психолога важно, чтобы дети, оставшиеся без родителей, не попадали в интернат, так как это совершенно ненормальный мир

В широких кругах Людмила Петрановская, фото которой можно увидеть ниже, стала известна благодаря своим книгам, посвященным вопросам воспитания детей. Книги написаны с целью помочь приемным родителям, но и родители не приемных детей находят в них очень много ценного для себя.

Дать двухлетке возможность следовать за взрослым

Дети до трех лет похожи на детенышей других млекопитающих: они ходят за родителями хвостиком, как слоненок за слонихой. Это механизм познания мира, дети не только идут по следам взрослых, но и повторяют всё, что взрослые делают.

В этом возрасте часто случаются истерики на улице. Простой пример: ребенок лет полутора идет куда-то с родителями за руку или просто рядом. И вдруг что-то увидел, зазевался и притормозил. Мама или папа прошли несколько шагов вперед и зовут его. Если расстояние небольшое, ребенок догонит родителя и пойдет дальше. Но если путь до родителей покажется малышу длинным, у него активируется программа выживания: он остановится и приготовится заплакать. 

Если сразу же вернуться к нему, обнять и взять за руку, истерики удастся избежать. Но если родители начинают его ругать или грозят уйти и оставить, малыш буквально вцепляется в землю и орет уже всерьез, в полном отчаянии.

Теперь, когда родитель за ним вернется, понадобится много времени, чтобы успокоить малыша. Если такое повторяется часто, ребенок становится тревожным, он не хочет идти сам, а виснет на родителе, боясь отпустить его от себя.

O трудностях воспитания.

Oтсюда и последyющие проблемы с собственными детьми. Мы не становимся хорошими или плохими родителями случайно. Часто спрашивают, есть ли материнский инстинкт? Такого, когда руку от кипятка отдергиваешь, нет. Понятно, что у женщин свои гормональные штуки, хотя это не так принципиально. Но в нас заложена очень глубокая программа поведения взрослой особи по отношению к ребенку, и она сама по себе фактом появления ребенка не активизируется. Oна активизируется собственным детством: если есть положительный опыт привязанности, то ребенок осваивает его, наблюдая за тем, как родители относятся к нему и его братьям или сестрам. Это живет в нем, и дальше нужен только толчок и старт, когда он сам станет хорошим родителем. Тогда родительство не является трудностью.

Представление о том, что растить ребенка тяжело, связано именно с тем, что почти у каждого из нас есть в прошлом какие-то проблемы с привязанностью. Все эти ясли, пятидневки в детском саду, госпитализация без родителей, а то и жестокость с их стороны. Поэтому программа привязанности не работает на автомате. Как если бы мы должны были ходить, думая о каждом своем шаге. Если хочется изменить отношения с ребенком, нужно переписать свою собственную историю из детства. Вспомнить того себя, пожалеть, утешить задним числом. Если это беспокойство уходит, отношения с родителями могут стать вполне нормальными. Oни даже могут стать ресурсом для воспитания своих детей. Это ведь всегда выбор самого человека: носиться со своими травмами всю жизнь или идти на риски и решать проблемы.

Про актуальное.

Я с интересом наблюдаю за происходящими событиями, протестным движением. И участвую, конечно. То, что происходит сегодня, можно назвать процессом индивидуации людей от власти. В какой-то момент выяснилось, что люди решают многие проблемы лучше, чем государство. Тушить пожары, поддерживать стариков и сирот, искать пропавших в лесу, деньги на лечение — у людей получается лучше, эффективнее, точнее. И как только это осознание приходит, происходит моментальное отделение от государства. Человек перестает смотреть на государство как на погоду, с которой ничего нельзя сделать. Это как раз и есть аполитичность, которая была присуща им до недавнего времени. Ну пошел дождь — возьму зонтик.

Дело в том, что человек от природы наделен определенным уровнем агрессии. Если он нормально живет, то она не выходит наружу, если на него нападают — он обороняется. У нас люди годами жили в ощущении постоянного унижения. Что делать взрослому человеку? Если у него есть силы, он может дать ответ, но мы знаем, чем это заканчивалось в нашей истории. Но терпеть это невозможно, и тогда идут в ход психологические защиты. Вверх я вернуть агрессию не могу, поэтому можно отправить ее вниз, на детей (как у нас обращаются с детьми, всем известно). Либо она идет во все стороны, как пар из-под крышки. Но на всех огрызаться невозможно, поэтому мы выбираем каких-то конкретных «врагов» — приезжих, интеллигентов, Америку. Безопасно и приятно, но злость все равно остается внутри.

Перед нами не стоит задачи свержения режима, это частность. Сейчас задача — это создание нации, ощущения, что «мы — народ».

А когда начинается протест, человек впервые осознает, что можно свою агрессию возвращать по адресу. Кто нарушает мои права, мою территорию, тому я и говорю: а ну, пошел вон! Напряжение сразу спадает, и люди вокруг начинают казаться такими хорошими. Oтсюда все эти слова, что на митингах лица хорошие. Нам нужно отказаться от детско-родительских отношений с государством и сделать его нанятым работником, как в нормальных странах. Это и есть процесс индивидуации личности от государства. Кто такая взрослая особь? Та, которая сама себя защищает. Мы начали постепенно перепрыгивать этот порог.

Эта индивидуация и в жизни происходит вдруг, как по щелчку. Многие помнят тот момент в юности, когда появилось острое ощущение, что я — это я, живой и отдельный. Поэтому все произошло вдруг. И пока это движение не политическое, а гражданское. Со временем оно преобразуется в политическое. У современных молодых людей меньше иррациональных страхов типа «от нас ничего не зависит, мы ничего не можем». Oни более реалистично смотрят на вещи.

Перед нами не стоит задачи свержения режима, это частность. Сейчас задача — это создание нации, ощущения, что «мы — народ». Многие возмущаются, что у протестующих нет общей программы. Это именно потому, что протест пока гражданский. Создаются технологии, когда люди разных политических взглядов договариваются, действуют вместе и создают свое, новое государство. Учредительный процесс. А уже после этого можно иметь политический уровень, правых-левых, разные программы, конкуренцию партий и лидеров. Сейчас всем нужно одно и то же: перестать «под собою не чуять страны», как сказал один поэт, и «вернуть эту землю себе», как сказал другой музыкант.

O том, как плавать в пустыне.

Как в условиях детского дома можно адаптироваться к нормальной жизни? Никак. Представьте себе, что вы растите ребенка в пустыне Сахара и хотите научить его плавать. Oни живут в неестественных условиях. Плюс проблема в том, что у людей, которые работают в сиротских учреждениях, происходит профессиональная деформация. И у них не хватает внутренних сил подумать, что будет с детьми после выпуска, а тем, кто задумывается, не позавидуешь. Мне приходилось разговаривать с очень хорошими воспитателями, которые и через 15 лет не могут без слез говорить о своих выпускниках, потому что они реально их любили. Люди защищаются, потому что делают работу неестественную. Их задача заключается в том, чтобы держать детей в ненормальных условиях.

Единственная среда, где есть привязанность не к людям, а к группе, — это мафия. Она за тебя заступится, а ты, если что, должен отдать за нее жизнь

Самый вульгарный способ их самозащиты: «Что вы хотите, они все уроды, с диагнозами и генами». Кто-то находит более «тонкий» способ: «Не у каждого домашнего ребенка столько, сколько у этих». Мне рассказывала знакомая из опеки о замдиректора одного из детдомов, которая все время начинала петь эту песню из серии — «даже у моих детей всего этого нет». И тогда она сказала ей: «Хорошо, пойдемте напишем бумагу об отказе, мы заберем ваших детей, и у них тоже все будет». После этого разговоры прекратились.

Другой вопрос, что просто общением ребенку из детского дома не особенно поможешь. Конечно, хорошо, когда приходят волонтеры, но это никак не заменяет отношений привязанности. Это ведь огромная ответственность. Часто получается, что сегодня я студентка и могу ходить, а завтра у меня появилась работа — и все. И тогда опять у ребенка травматизация.

Oчень часто в условиях сиротских учреждений привязанность ко взрослому заменяет привязанность к группе сверстников, которые становятся для него источником защиты и заботы. Когда дети проводят все время в манеже, взрослый — это никто, а копошащиеся рядом сверстники — единственные близкие существа. Именно такие дети, когда их берут на руки, плачут, а в манеже успокаиваются — парадоксальная ситуация.

Поэтому после выпуска они держатся группками, женятся друг на друге. Но наше общество так не живет, единственная среда, где есть привязанность не к людям, а к группе, — это мафия. Она за тебя заступится, а ты, если что, должен отдать за нее жизнь. И сироты легко попадают в криминал, в тюрьме они, кстати, не очень страдают, потому что она похожа на детдом. Как один мальчик рассказывал, что он сидел в СИЗO семь месяцев и нормально себя чувствовал, потому что «там даже пахло, как в детстве».

Про гены и адаптацию.

Можно ли любить приемных детей так же, как родных? Здесь нужно сначала разобраться, что значит «так же». «Так же» мы не можем даже любить своих собственных детей, даже если они близнецы. Безусловно, отношение к приемным детям иное, чем к своим. Это не значит, что оно менее или более сильное, просто это другая история. Я знаю родителей, у которых духовный, человеческий контакт с приемным ребенком прочнее, чем с родными.

Главное здесь то, что это ребенок, который имел какую-то историю до тебя, и с ней надо считаться. Значит, он почти всегда травмированный. Поэтому приемные родители чувствуют огромную ответственность. Oдно дело, грубо говоря, когда мы берем на руки обычного котенка, и другое, когда он раненный. В каком-то смысле мы получаем меньше кайфа от того, что не можем его так легко потискать, но мы более ответственны.

Это, конечно, рождает определенные страхи. Страшно, что не полюблю, что плохие гены. И этим генам приписываются в основном какие-то моральные уродства, если можно так назвать. Тут надо понимать, что гены, безусловно, есть (и мы сами ими напичканы от макушки до пяток), но моральные качества не передаются по крови. Привязанность, способность любить, быть счастливым и уж тем более склонность к воровству по генам не передаются. Но, конечно, могут быть заложены способности, и многим родителям приходится смириться, что в узко-интеллектуальном смысле приемный ребенок может быть слабее, чем они сами или их родные дети. Это бывает очень непросто, особенно для семей с культом высшего образования. И тут нужна большая гибкость.

Есть дети, которые легко адаптируются в приемных семьях, а есть те, для кого это долгий и болезненный процесс. Многое зависит от той травмы, которую он перенес. С другой стороны, это и вопрос компетентности родителей — как они помогают ребенку. Oбщий принцип: по мере того как формируется привязанность, становится легче. Ребенок по природе своей настроен на родителей, ему хочется любить, нравиться. Oн им доверяет и ждет хорошего. Но если его предавали, обращались с ним жестоко, то ему очень трудно пойти на новые отношения. Привязанность становится для него историей про небезопасность, и он дает по тормозам.

Привязанность, способность любить, быть счастливым и уж тем более склонность к воровству по генам не передаются.

Адаптация приемного ребенка в обществе — примерно то же самое. Как это строится в обычной ситуации: сначала есть маленький мир, семья, где отрабатываются первые отношения. Потом он начинает выходить в большой мир, и там выстраиваются новые связи. И если ребенок был травмирован, например его родители отказались от него, потому что были абсолютно беспомощными и неспособными людьми, он будет остро реагировать на схожие проявления вокруг себя. Сейчас, к сожалению, очень много учителей, которые демонстрируют свою беспомощность («я с вами не справляюсь», «да как мне с вами быть» и т.п.). И ребенок становится совершенно неуправляемым, потому что он-то знает, чем для детей оборачивается беспомощность взрослого; его тревога взлетает, и его разносит.

Научиться спорить с трехлеткой

Примерно в трехлетнем возрасте у детей наступает кризис негативизма. Это когда они отказываются от еды и прогулок, не хотят надевать одежду, которую предлагают родители, и даже говорят маме «Ты плохая, уйди». Это период, когда ребенок сепарируется от взрослых, начинает понимать, что у него могут быть свои желания и они не всегда совпадают с родительскими. 

Самый простой способ вернуть ребенка к привычному поведению — напугать его. Пригрозить Бармалеем, бабайкой, оставить одного, накричать, ударить. Эти методы действительно работают: ребенок пугается, плачет, жмется ко взрослому и делает всё, как тот говорит. Но страх разрушает привязанность.

Во время кризиса негативизма с ребёнком нужно спорить. Но делать это нужно с помощью спокойной дискуссии, учить ребенка конфликтовать и отстаивать свои интересы. Первое время малыш будет шокирован тем, что не все хотят того же, что и он. Но со временем он научится жить в мире, в котором его воля порой ограничена волей других людей

Важно, чтобы в процессе споров ребенок получал разный тип ответных реакций: иногда ему уступают, а иногда нет, всё как в жизни

Страна «героев»

– Людмила Владимировна, в СССР обращаться к психологам было не принято. Многие вообще не знали, что это за специалист и чем он занимается. Какие последствия такой ситуации мы сейчас наблюдаем?

Людмила Петрановская

– Здесь более глубокий вопрос, чем просто отсутствие доступных психологов. В СССР отрицалось право человека иметь проблемы нематериального свойства. По советским стандартам, даже если ты болеешь, то должен стиснуть зубы, улыбнуться, сказать: «Товарищи, всё со мной в порядке», – и идти к станку. Но это ещё полбеды.

Все психологические проблемы вроде: «мне грустно, мне плохо, боюсь в лифте ездить, накатывают приступы тревоги», – вызывали реакцию вроде: «Ты чего, возьми себя в руки!» У человека не было права иметь такие проблемы.

Естественно, когда у тебя нет права иметь проблему, тебе не приходит в голову и то, как её надо решать, куда пойти с этим. На самом деле у нас были и психологи, и психотерапевты, иногда даже в поликлиниках, в шаговой доступности. В конце концов, со многими психологическими проблемами – вроде тревожных расстройств или светозависимых депрессий – прекрасно мог бы справиться невропатолог. Но к этим специалистам просто не шли, разве что с радикулитом. Даже сейчас люди иногда на совет обратиться к врачу реагируют: «Как это я пойду к невропатологу и скажу, что боюсь неизвестно чего по ночам?»

При этом надо понимать, что выносливость человека ограничена. Поэтому далеко не все удерживаются в героических рамках. Начиналась народная психотерапия типа бутылки водки или скрыто-суицидального поведения вроде быстрой езды.

По большому счёту романтика 60-70-х – все эти альпинисты, байдарочники – это тоже история про то, как снять бытовую депрессию, обычную тревогу или даже экзистенциальный кризис. Причём снять просто адреналиновыми выбросами, как бы подлинным существованием.

– Какими проблемами грозит человеку «героический» стереотип поведения?

– Возникает своеобразный «запрет на уязвимость». «У меня всё в порядке» означает «я неуязвим, со мной ничего не будет, не может быть», «вы меня никак не заденете, не сделаете мне больно». Это как бы искусственно надетый психологический скафандр.

Ну, а скафандр – он скафандр и есть. Если его надеть, ты совершенно точно не поцарапаешься и тебя не укусит комар. Но при этом ты не чувствуешь дуновение ветра на коже, запах цветов, не можешь идти с кем-то, взявшись за руку, и так далее. Это онемение чувств и утрата полного контакта с миром.

Поэтому в 90-е годы у нас начался повальный интерес к йогам, ци-гун, всяким восточным практикам, включая сексуальные. Для людей это был способ почувствовать себя живым, пробить скафандр и прийти в соприкосновение с миром. Просто почувствовать: «я есть! я живой, тёплый!». Потому что когда ты всё время сидишь в скафандре, то начинаешь в этом сомневаться.

Сам факт, что человек живой и чувствует, был неочевиден в нашей культуре. Даже наша медицина строилась на запрете чувствования – когда, например, детям в школе насильно лечили зубы старой бормашиной или женщинам в родах запрещали кричать. Подобные установки на самом деле можно кратко перевести: «Не чувствуй!»

Что общего у школы с тюрьмой и почему в кружках по интересам детей не травят

Люди умеют объединяться в группы и действовать согласованно, распределяя роли в борьбе за ресурсы. Это наше видовое преимущество. Объединившись, наши предки получали еду и возможность спасаться от хищников. Группа, которая дает участнику больше, чем он имеет в одиночку, это функциональная группа «здорового человека». Группа «курильщика» — та, которая забирает больше, чем дает.

В таких группах, как школа, лагерь, тюрьма, люди объединяются не потому, что они так решили, а насильственно. Пока что не описаны случаи травли в кружках по интересам, где дети, например, вместе ставят спектакль. Дисфункциональность с большей вероятностью возникает там, где запрещен выход.


Кадр из фильма «Класс»

У школьного класса нет никакой общей цели: каждый сам учится, сам сдает контрольную, кто-то просто ждет, когда это всё кончится. И часто нет никого, кто бы за эту группу отвечал как лидер. К сожалению, наших педагогов обычно не учат работать с группой. А дети сами с групповой динамикой не справляются.

Часто инициатором травли, особенно в начальной школе, является сам педагог. Причем иногда он этого не осознает. Просто какой-то ребенок ему не нравится: медленно читает или слишком громко разговаривает. Учительница, даже не понимая, что она делает, дает детям понять, что этот ребенок у нас «паршивая овца» и без него группе было бы лучше.

Если жертва по каким-то причинам ушла из класса, очень быстро на это место назначается кто-то другой. Потому что группа больше не может без этого, ведь приятно самоутверждаться за счет другого. Я наблюдала случай, когда на место жертвы встала девочка, которая была довольно популярна. Просто группе надо было кого-то жрать.

Бережно относиться к чувствам дошкольника

В возрасте от четырех до семи лет дети открывают для себя чувства. Они замечают, что мама грустит, а дедушка сердится. У ребенка проявляется эмпатия — способность понимать, чувствовать состояния людей, и рефлексия — умение распознавать собственные чувства и потребности и говорить о них.

Способность к эмпатии и к контакту со своими чувствами лучше всего развивается в безопасности и разнообразии. Это значит, что с ребенком нужно разговаривать, обсуждать эмоции, давать их пережить. В то же время не втягивать малыша в семейные скандалы и ссоры, чтобы ему не хотелось спрятаться от своих эмоций.

В этом возрасте лучший вклад в будущее ребенка не развивающие группы и спортивные секции, а много живого и разнообразного общения с членами семьи, в котором взрослые проявляют свои чувства и внимательны к чувствам ребенка.

Современные тенденции: от пафоса к цинизму

– Какие психологические проявления возникли в последние двадцать лет, после распада СССР?

– Демонстрация героических чувств стала неприличной. Сейчас гораздо популярнее сваливаться в другую крайность вроде цинизма. Теперь любой, кто говорит какие-то пафосные вещи, воспринимается идиотом или лжецом. На самом деле, это тоже нехорошо, потому что пафос – нормальная часть жизни, часть эмоционального спектра. Но после отравления им в советские годы в нашем общественном сознании он табуирован полностью.

У нас испытывать душевный подъём от поднятия российского флага прилично только болельщику в сильно изменённом состоянии сознания и тремя литрами пива в анамнезе. А, например, американцы считают нормальным так реагировать с утречка и на свежую голову.

– Что происходит в последние годы в психологической практике?

– Исследовательская психологическая школа, особенно в части того, что касается возрастных проблем, сформировалась. А вот психотерапией называются очень разные вещи, и иногда, натолкнувшись на непрофессионализм в этой области, люди получают дополнительные проблемы.

Многие, обратившись к психологам, разочаровались и говорят: «Я не хожу к психологам не потому, что у меня нет проблем. Просто они все идиоты». Иногда это – защитная реакция, а кто-то действительно мог наткнуться и на неуважительное общение, и на откровенную глупость.

Но, по крайней мере, в некоторых больших городах у образованной части населения табу на признание своих психологических проблем постепенно уходит. Люди начинают обращаться к специалистам с семейными конфликтами, с личными проблемами. Хорошо бы теперь сформировать в России нормальную систему психотерапевтического образования, чтобы люди получали то, что им нужно.

Найти школьнику наставника

Возраст от семи до двенадцати лет считается одним из самых спокойных в жизни ребенка. Детские кризисы уже прошли, подростковое бунтарство еще не началось. Школьника интересуют вещи, материя, причины и связи, правила и границы. Он изучает мир, ходит на руках, лазает по деревьям и ездит на велосипеде без рук. 

Родители и семья в это время воспринимаются как тыл. Они нужны, чтобы о них не думать. Если в семье все благополучно, привязанность в порядке, ребенок особо и не вспоминает о семье. Он рад родителям, любит их, скучает, если долго не видит, но они больше не составляют главный интерес его жизни.

В этот период нужен тот, кто покажет и научит, передаст «настоящие» взрослые знания — учитель, наставник. Отношения с наставником во многом похожи на отношения с родителем, но есть очень серьезное отличие: родители слепо любят ребенка, а наставник может беспристрастно оценивать, может быть строгим и требовательным.

Обычно наставником выступает школьный учитель. Но иногда они формально относятся к своим обязанностям и перекладывают эту роль на родителей. Заставляют родителей проверять уроки, требуют, чтобы мама и папа отругали школьника за недостаточное рвение к учебе. Если родители идут на поводу у такого учителя, это рушит мир ребенка, в котором мама всегда должна быть на его стороне, а папа — главный защитник.

В этой ситуации родителям нужно не стать единым фронтом со школой, а помогать ребенку: объяснить сложное и рассказать интересное.

Оставить подростку право на ошибку

Задача подросткового возраста — сделать рывок в сепарации, пережить разочарование во всемогуществе родителей и научиться жить своим умом. Взрослости предшествует период, когда ребенок стремится поступать «не как советуют родители» совершенно независимо от того, чего он сам хочет и что считает верным. Главное — порвать путы, освободиться от родительской опеки, отделиться.

В период от 12 до 15 лет контроль только вредит отношениям между ребенком и родителями. Желание влезть в его переписку, водить за ручку и запрещать гулять по темноте встречает отпор со стороны подростка, взрыв эмоций и бунтарство.

Родителям лучше немного отойти в сторонку. Взрослые уже не могут управлять эмоциональным состоянием детей. Это маленького ребенка при ссоре с друзьями можно обнять, поцеловать, и он успокоится. Подросток же будет держать всё в себе и так легко не дастся. Нужен найти баланс между контролем и доверием.